Просто Буковски |
|
ГлавнаяБиография Тексты Интервью Фото Ссылки Литературные новости |
моя кровь и вино стекали по стенам мира, которого я не понимал и не понимаю до сих пор. Я предпочитал жить впроголодь, чем жить, как они; я ушёл глубоко в себя и там затаился." Ч. Буковски Биография Буковски — выдающийся писатель. Буковски ненавидит Санта-Клауса. Буковски плачет, когда Ширли Темпл поет о зоологическом печенье в ее супе». Или иначе. «Буковски — мерзкий мизантроп. Буковски — алкаш. Буковски — это даже не литература». Никто так не символизирует целую Эпоху, как этот сомнительный персонаж; никто не смог стать столь точным ее комментатором. Скабрезности старого циника нет предела. Недаром в ханжеских Штатах он имеет репутацию монстра. Вместе с «Черными пантерами», семьей Мэнсона, бульварным эстетом Робертом Крамбом и «плохим мальчиком поп-культуры» Микки Рурком. По его произведениям сняты знаменитые «Barfly» («Пьянь») и «Истории обыкновенного безумия» с Орнеллой Мути. Но это только верхушка айсберга — Буковски-для-всего-мира. Остальное — в его произведениях. В тех самых «Длинных подачах для надломленных игроков» (название одной из его первых книг). Для Буковски нет табуированных тем. Он — мастер метафоры и мгновенного афоризма, вульгарный, лиричный и безжалостно талантливый. Против его низовой, люмпенской правды «не попрешь». И модный певец Том Уэйтс, и психоделист-подпольщик Капитан Бифхарт были бы никем без его книг, коих — больше сорока пяти. Без его независимости и отрешенности. Без его жизни. Без его презрительного «fuck you!» всему миру.
Его жизнь — его произведения. Его произведения — его жизнь. Детство Буковски описано им в романе «Ham On Rhye» («Ветчина на ржаном хлебе»). Он помнит стол, на котором его тельце лежало по возвращении из роддома в День №1. И не сумевшие удержать его дрожащие с похмелья руки немца-деда. Он упал на пол. Оттуда он услышал первое слово в этом мире — «Oh, shit!». Он понял и заорал… В 11 лет — воспаление сальных желез. Сперва тело, а затем и лицо покрылись ужасающими гнойниками, которые ему каждую неделю удаляли садистки-медсестры L.A. Public Hospital при помощи раскаленной железной иглы. Боль вошла в привычку. А шрамы остались навсегда. У него не могло быть друзей. Так он стал современным Лазарем — прокаженным, новым святым, пришедшим сюда пройти испытание духа плотью и болью и выстоявшим до конца. «Их единственная победа надо мной может заключаться только в физическом избиении, а это может случиться с любым мужиком, в любом месте». Он мужествен, но лишен пафоса: «Лучше всего быть несгибаемым революционером, а я — даже не революционер, я просто устал». И если бы Сартру вздумалось назвать Буковски «Святым Хэнком, Героем и Мучеником» (как Женэ), он бы наверняка схватил по зубам. Пьяные выходки Буковски предвосхитили панк на несколько десятилетий — никакой ненависти, оно — смесь презрения и сострадания. Бар, в котором он сидит где-то там на небесах, мерцает в темноте ядовито-красной неоновой вывеской «Шриат» — так суфи называют особую практику Знания в миру.
Отсутствие друзей восполнили книги — Достоевский, Ницше, мерзавец Селин (любимый писатель, наряду с А. Арто). Ну, и разумеется… алкоголь. Впервые в 13 лет: «Это было ничего. Меньше боли». Отец, экс-военный, служака вульгарной американской коммивояжерки, учил его Великой Американской Мечте: «Смысл жизни всякого мужчины — в том, чтобы купить дом. Тогда он сможет завещать его своему сыну, который, в свою очередь, тоже купит дом, и оставит своему наследнику два дома, и т.д.». В «воспитательных» целях Буковски-старший часто и охотно пускал в ход кочергу, пылившуюся в затхлом гараже. Поэт вспомнит стены подвала, в котором он подвергался экзекуциям в эпохальном стихотворении «Death Wants More Death» — «Смерть требует еще смерти, и ее паутины полны…». В 16 лет он станет платить деньги за пребывание в родительском доме. Тогда же он, сильный, как слон, впервые ответит на удар отца. Первое, что он сделает после его смерти, войдя в права законного наследника недвижимости, — повесит на двери объявление «Продается!». Вырученных денег хватит на то, чтобы последующие несколько лет проскитаться по городам одноэтажной Америки, вечно с похмелья, с твердой уверенностью: «Я — fucking гений, и никто не знает об этом, кроме меня!». Когда в 1942 году в его двери постучались агенты ФБР (он действительно не знал о начале второй мировой!), он принял их за представителей комитета премии Пулитцера. Когда на его запястьях защелкнули браслеты, он не удивился. «Возможно, я убил кого-нибудь по пьяни», — рассудил он.
Последующие 10 лет отправились в небытие под звуки Стравинского, Малера, Шостаковича и иррациональной любви к «опустившейся» богачке, алкоголичке Джейн (это ее играет в «Пьяни» Фэй Данэвей), умершей от цирроза печени — не новость в той камикадзе-жизни, которую вели оба. Буковски похоронил ее, едва выбравшись из госпиталя с диагнозом: «продолжишь пить — не проживешь и года». Полгода он не брал в рот ни капли. Потом постепенно начал снова… и не умер. «Только после первой упаковки пива можно спокойно смотреть на мир». Только «спокойно глядя на мир» — начать писать стихи. В 37 лет. С жуткого похмелья, ничего не соображая, он невозмутимо согласился по телефону на брак с незнакомой женщиной. Как оказалось, она читала его стихи, и у нее было поместье на Юге. Годом позже, столь же внезапно, она подала на развод, «влюбившись в эскимоса». Хэнк молча собрал вещи и укатил на старом автомобиле отца назад в Калифорнию. Домой.
Сборник «Longshot Pomеs for Broke players» увидел свет благодаря усилиям независимых издателей в 1960 году. Дебютировавший поэт разменял пятый десяток и работал почтальоном (Недавно US Post Offices выпустили серию марок с его изображением и подписью «Charles Bukowski. Poet and Postworker»). Критики поспешили определить Буковски в одну компанию с «грязными» реалистами и битниками — Гинзбергом, Берроузом и Керуаком. Смущала только странная биография «поэта и почтальона», до тридцати пяти лет не написавшего ни строчки. Он был слишком занят Школой Жизни, зарабатывая на хлеб самой грязной работой и валяясь под столами многочисленных тараканьих мотелей и ночлежек Америки. Битники — бородатые выпендрежники-леваки из обывательских семей, были смешны ему. Он им не верил. Как и интеллектуалам с их вечными: «А вы читали … ? А что вы думаете о … ?», с их собственными иерархиями. Они, в свою очередь, побаивались его — ничего не стоило попасть под горячую руку поэту, уже надравшегося пива и виски в какой-нибудь забегаловке перед поэтическим чтением в местном колледже.
Бар, с его приглушенным мистическим освещением, неподвижными готическими силуэтами завсегдатаев, таинственной ухмылкой священника-бармена и сбивчивыми исповедями случайных клиентов был для него Церковью. Там он понял, как «работает» жизнь, и стал отчужденным посетителем бара — посетителем мира. Одинокой фигурой у стойки, молча потягивающей свой «скотч» или «Джек Дэниэлз». Он слушал и учился. Именно в баре родились неподражаемый лаконизм и злая мудрость Буковски-писателя и поэта. Плюс ранний Хемингуэй, чьего влияния не избежали и «наши» пьяницы — Довлатов и Венечка Ерофеев. Глупо сравнивать их — сломавшихся, полных сострадания к самим себе — с Буковски. Недаром он не любил поэтов. Даже в большей степени, чем людей. Иллюзии относительно самого себя? — «Великие поэты умирают в дымящихся кучах дерьма».
То, что для Хема символизировали бои быков, Буковски заменили скачки. Метафорический racetrack постоянно фигурирует в его автобиографической прозе. «Человек, который может победить лошадей, может сделать все, на что отважится. Ему не место на стадионе. Он должен писать авангардную симфонию в Ист-Вилледже или делать какую-нибудь женщину счастливой, или жить в пещере в лесах… Бега говорят мне, в чем я слаб, а в чем — силен… как я чувствую себя в этот день… насколько часто мы меняемся, меняемся постоянно, и как мало из этого нам известно… Один день на бегах может научить вас большему, чем четыре года университета». Он избегал морализаторства, отрицая ханжескую «любовь ко всем», но испытывал подобие симпатии к тем, кто был рядом все эти годы. «Буковски пишет с безумной романтической уверенностью в том, что неудачники — в меньшей степени пустышки, чем победители, и со злобным состраданием к потерянным», — писала «Newsweek».
Только «мачо» Буковски мог попасть в такую западню, как женитьба на оголтелой феминистке — результат очередного алкогольного «невменялова», закончившегося беременностью. Так появилась на свет Марина Луиз Буковски — источник любви и солнца, а также необходимости выплачивать алименты. А стало быть, снова почтовый офис, галеры, где «они медленно убивают тебя, каждый день высасывая все, до последнего». Но на горизонте уже машет крыльями добрый толстый ангел-благодетель по имени Джон Мартин, издательство «Black Sparrow Press». 70-е целиком принадлежат Буковски — регулярно выходят в свет его поэтические сборники, романы («Фактотум», «Почтовый офис») и книги рассказов. Только теперь Буковски может позволить себе «послать» работу на почте. В начале декады он ведет колонки (правильнее будет сказать «вопли») в маргинальных газетах «Нола экспресс», «Барб Беркли», «Эвергрин ревью» и др. Одной лишь L.A. Free Press пришлось выплатить государству свыше 2000 долларов штрафа за колонки писателя. Он говорил на «запретные» темы — политика, государство, хиппи, наркотики, женщины, пиво, жизнь, не жалел никого; меньше всего — себя. От его оголтелого субъективизма становилось не по себе не только слабонервным. Написанного «между делом» за несколько лет хватило на три полноценные книги — «Записки грязного старикашки», «Эрекции, Эксгибиционизм, Эякуляции, или Истории обыкновенного безумия» и «Самая прекрасная женщина в городке», изданных домом City Lights (в числе чьих постоянных авторов — Берроуз, Гинзберг, Батай). Это — квинтэссенциальный Буковски, каким он, верхом на безупречном американском тюльпане, штаны приспущены, пишущая машинка на коленках, въедет в историю мировой литературы. «В некотором смысле Буковски — легенда своего времени, безумец, отшельник, любовник… нежный и жестокий… ужасный и святой — нельзя прочесть его и остаться прежним», — каркает Джек Кролл с задней обложки американского издания «Историй». Буковски издают и в Германии, в конце 70-х он становится культовым персонажем во Франции, появившись вдребезги пьяным на престижном ток-шоу, хватающим за ляжку добропорядочную гостью-писательницу. Наутро его узнают на улицах, Сартр и Женэ объявляют его «лучшим поэтом Америки», а из книжных магазинов исчезает все, на чем написано имя «Шарль Буковски».
Восьмидесятые Бук встречает романом «Ham On Rhye» и книгой поэзии «Сгорая в воде, утопая в огне». В 1987-м Фабрика Грез исторгает из своего чрева ленту «Пьянь», режиссер — культовый Барбет Шредер. 67-летний Буковски становится звездой. На его поведении это особо не отражается. Как цветы после кислотного дождя, появляются не только собственный дом, BMW, word-процессор, молодая жена Линда, но и книги: великолепная двухтомная подборка писем «Крики с галерки», новые романы «Голливуд» и «Макулатура», стихи. Это — последнее, что принадлежит пулеметоподобному «тайперу» (он всегда предпочитал машинку банальной ручке) старого беспредельщика — в 1994-м все закончено для негодяя, возмутителя спокойствия Генри Чарльза Буковски. Теперь несколько его книг перевели на русский язык. «Голливуд», «Истории», «Самую прекрасную женщину», «Юг без признаков севера» . Поздно… Недавно я увидел посвящение «моему покойному другу, Генри Чарльзу Буковски, мл.» в титрах коммерческой голливудской ленты о ковбоях, 1997. Как это часто бывает с Великими, его имя уже начинает становиться объектом массовой профанации. Надеюсь, вы успеете прочесть его, пока он все еще — герой подполья. Потому что «бывают вещи и похуже, чем одиночество, и требуются десятилетия, чтобы понять это, но когда понимаешь, то уже слишком поздно, а нет ничего хуже, чем слишком поздно…» |